Joomla TemplatesBest Web HostingBest Joomla Hosting
Поиск

 

Кто на сайте
Сейчас на сайте находятся:
 48 гостей 
Статистика
Просмотрено статей : 1028119

Если Вам нравится наш сайт - поддержите, пожалуйста, проект:

рублей Яндекс.Деньгами
на счет 410011020001919  ( Звёзды ВЛК. Личные страницы поэтов и прозаиков )
Главная Андрей КРУЧИНИН

Андрей КРУЧИНИН. Стихи

Андрей КРУЧИНИН

Андрей Кручинин родился в Москве. Служил в вооруженных силах СССР. Получил высшее юридическое образование. Учился на Высших литературных курсах Литературного института им. А.М. Горького, семинар поэзии В.В. Сорокина. Член Союза писателей России.

Публиковался в газетах, журналах, альманахах, коллективных сборниках. В 2011 году вышел в свет сборник стихов «Дуэт корабельных скрипок» (Москва, изд. "Академия поэзии").

Любимые писатели: Ф.М. Достоевский, Ф. Кафка, Х. Борхес, М. Павич

Любимая музыка: Д. Бортнянский, Гайдн, Бах, Шопен, Брамс, Бетховен, Рахманинов, Джаз (Майлс Девис, Диззи Гилеспи, Чарли Паркер и др.), барды – Владимир Высоцкий, Михаил Щербаков, произведения французских шансонье (любимая песня - «Allô, Maman, bobo» Алэна Сушона).

Андрей КРУЧИНИН. "Весной вдали пределы бытия..."

Оценка пользователей: / 56
ПлохоОтлично 

1
Весной вдали пределы бытия
отверсты абие, ужели это плата
за пустоту? Иль Ахиллеса зря
рапсодами воспета многократно
стопа? А в келье Паре ле Маньяле  
тепло свечи равелевской токкатой
струилось, оперяясь в облака,
где столько алебастра средь закатной
бордовой взвеси. След от корабля —
суть зеркала двойник, когда агатов
взмах или оттиск, словно бы паря,
напоминая мантию прелата,
разрез крыла даст лодке рыбаря,
поскольку на лету и жизнь, как благо:
лекиф давно забытого царя,
(забытому уже едва ль награда),
а если так: по-прежнему  болят
на небе раны воинов Эллады.
Ночной портье встречает: «Voilа».  
Хранитель же, по-ангельски догадлив,
когда Селена, волны серебря,
из синевы зеркал отцедин карий,
па-де-труа танцуя, вынет впрямь  
манок, как некогда в том зале,
где музам Феб имен соцветье спрял.


2
«Входи», — привратник,
не спеша кальян
отставив, молвит Одиссею, лампу
подняв к лицу, губами в такт ловя
движений дым, еще немного сладкий,    
перебирая, как слепой гусляр,
павлиньи перья на вельвета складках
футляра корабельного, ведь пьян
уже с утра, цедя глинтвейн украдкой,
корсар недавний — на поверку фавн —
ревнитель оперы, и поелику складно
поет он в одиночестве, моля
о нежности светило, только «срама
не имет», ибо откровенно рад,
словам губительной эпиталамы,         
которая издревле всех подряд,
по имени наверняка звала бы.
Как хиппи, ветер северный патлат,
загаром бронзовея, балюстраду
дворца итакского навесил на барак
для моряков, ведь нынче каждый падок
к красе русалок, ибо догола
раздеты девы и любой корабль —
добыча им. Волны темна гора,
и Афродиту там услышать надо б
и вслух произнести: «Богиня, я не врал!»
…А зеркало стечет по ветру, как помада,
по синему стеклу классического бра.     
Карибская волна оттенками богата:
куда ни посмотри — повсюду зеркала.
Ах, Одиссей-Улисс, есть все же радость:
трофеи разделив напополам,
не думать ни о чем, о дивная Эллада,
а петь твою судьбу, как истинный боян.

 

Андрей КРУЧИНИН. Нить Ариадны

Оценка пользователей: / 43
ПлохоОтлично 


1


Энея одеяньем Тибр черн.
Издалека надгробием атлантов,
Деля надвое хоры белых волн,                            
Девятая из них — взахлест анданте,
Кильватер вздыбит,
и крылами
темн
Там Ангел Смерти — давний спутник Данте.

2


Есть мгла и мгла,
эль ночи тек рекой
Вблизи Эгейских скал.
Солдат удачи,
Дель Конте,
фал отдернув вниз легко,
Взглянул на Регул,
ибо все иначе
Казалось капитану поутру.
Купцы из Дании,
а не фрегат прелатский,
Что с миссией к далекому Перу
Отправлен Папой.
Такелажем клацать,
Увы, уж поздно.
Видно, не к добру
Конвой кулеврин зарядил десяток,
Скулу шлифуя брига,
крюйс в волну
Обрезан ядрами —
и Эльма пламень святый
Безмолвствует в пробоине.
В борту
Сквозная рана,
лаг и румпель смяты.
Мальчишка лейтенант вскричал:
«Ату! На абордаж!
На рею всех проклятых!»
Однако иногда неравный бой
Есть продолженье нити Ариадны,
И, ухватив ее —
как смерч —
рукой,

Корсары юлами теней осадных
Разили,
их безумные клинки
Слепили,  
настигая ярью молний,
И дрогнули конвоя моряки,
Их страх,
сердца предательски наполнив,
Принудил отступить.
О миг борьбы!
Столь упоителен
и до предела краток,
Что вряд ли утешение мольбы
В нем обретет
предстательство расплаты.

 

Андрей КРУЧИНИН. Карусель ветров

Оценка пользователей: / 40
ПлохоОтлично 

1

 

Карусель ветров,

взапуски летя,

Зацыганив бриг,

в розовых нетях,

На розвальнях звезд,

выскарит

взамен

Лунный, золотой

неизбежный крен.

Узкой лентой вскользь —

волн отверстых даль.

Среди пенных брызг —

льющийся янтарь.

2

 

Худ и нелюдим бледный капитан.

В трюмах — не сатин,

белый дым, —

и там

Тамбурина звук, флейты,

и орда

Темно-синих звезд —

словно навсегда

Взор их — то ль в висок

вечно устремлен,

Или капитан

в небеса влюблен,

Или это сон —

сон крылатых весн.

В нем печальный бриг

девушку увез.

И петляет путь

из веков в века —

От зовущих губ —

снова к облакам.

И такая боль —

не осталось слез.

Бледный капитан

девушку увез.

 

Андрей КРУЧИНИН. Метель в Неаполе

Оценка пользователей: / 43
ПлохоОтлично 

1

Метель в Неаполе —

ужель наоборот,

с предвзятостью

вороньего крыла,

чуть розовый от холода порог

ее огнем,  как солнцем, запылал?

И пламя, словно пущенный в галоп

библейский конь, чей окрас буйно ал,

заколосилось, всадника волок

другой скакун — из тени, знать: пора.

2

Принцесса до зари

звала: «Юло-о!» —

в ответ лишь ветер ветвями играл.

Да, капитан, тебе не повезло:

стал жертвою Нептуна твой корабль.

Горели где-то свечи, голос глох,

и змейкой по волнам луна текла.

И выгнув спину, точно черный кот,

за ней спешила водной бездны мгла.

3

Полет во сне —

сонм звезд наперечет,

и ртутью бледно-голубая зыбь

по жилам

вместо крови потечет,

внутри же кто-то

вымолвит: «Изыдь».

И карта полустертая пустот

реальна — до распахнутых огней,

плывя по кромке, замедляя ход,

невольно снова воплотится в ней

корабль-призрак.

Это ль не тоска

безмолвных уст  об участи иной?

От куполов златятся облака.

Воск на полу —

и к выходу спиной

весь в черном — бледный,

стройный

капитан.

А волны  тяжко

ухают

во мгле,

и ветер,

парус

солью пропитав,

даст волю кораблю.

Хоть не вполне

зависит от него

нелегкий путь,

поскольку призракам

стихия нипочем,

но капитан

не позволял задуть

святое пламя Эльма.

Горячо

оно светило среди древних скал,

где плавал он

семь жизней напролет —

любимую далекую искал.

Когда же свет златой на мачту лег

в Неаполе —

вдруг зимняя тоска

ушла совсем.

И  тонкий,

тонкий лед

сребрился,

окаймляя облака.

Надежда есть,

пока принцесса ждет.

 

Андрей КРУЧИНИН. Апофеоз сиюминутных нег

Оценка пользователей: / 37
ПлохоОтлично 

Апофеоз сиюминутных нег —
затон любви, где звезды нелюдимы.
Июльский облаковый горний неф
от зарева костров, крылатых и ютимых,
ошую серебристых крон дерев
един с ветрами,
обагрен закатом…
В ночь запрокинутым виденьем — Водолей,
и длани молний в снопах белых, златых.
То наискось, то прямо
по волнам
резцом пронзительным и чутким
высекая
из пены Афродиту,
и нагая
богиня древних греков
имет срам…
Сон Тихой бухты — светлая печаль.
Окрест холмы да стая карих чаек.
Вновь Воскресенье мертвых будто чаю.
…Горы Святой  ахейская печать.


Коктебель — Москва. 13.11.97

 

Андрей КРУЧИНИН. Пронзительности полог. Забытье.

Оценка пользователей: / 32
ПлохоОтлично 

Г.К.

1

Пронзительности полог. Забытье.

То эллинское, что несомо долго

Потоком, с поздней осенью вдвоем

Темнея еле видно слева, толком

Не разобрать, лишь светлый окаем,

Что словно сцена между мнимой кромкой

И миром, где вовсю еще поет

Эола арфа, ее голос ломко,

Наперекор волнам на тыщи льё,

Где орхидея, вытканная ромбом,

На небе, изнутри, как месса тёк

Иссине-желтый бархат тучи, скомкав,

Пуская всполохи сиреневые влет.

О Боже мой! Они — как птицы, сколько

В них судьбами начертано! Но мертв

Авгур последний, и, конечно, горько —

Сюда Царевна-лебедь не войдет.

 

2

 

А здесь — рояля птичья худоба

И семицветный окрас с сизой дымкой —

Забытых ощущений к ним добавь

Округлости кошачьего затылка

И пряности сентябрьской листвы,

Что, облетая, багрянеет пылко.

И словно локти девичьи остры

Углы тумана, выцветшей косынкой

Ночь, поелику пятым и восьмым

Углом, диагональю цифр латинских

Повисла и, пугая, как костьми

Веселый Роджер, — утра скарлатину

Болезненно сулила, не простив,

По-видимому, ветру гильотинный

Взгляд исподлобья, ибо у осин

Есть перспектива в данности артикля

Стать колом иль лесиной, но до сих

Лишь пор, а вверх без крыльев — долети-ка,

Но за спиной фигуры восковой

Их не расправить. Господи, как тихо…

3

А ветер басом, сильным и густым,

Пел северные песни в духе Грига,

Иль теневою злой, чужой орды

Корявый всадник, по-монгольски кликать

Через него пытаясь, звал на «ты»

Беглянку в черном платье. «Вика, Вика!» —

Рыдала мать у каменной гряды.

Как отклик музыканту стрелы, мимо

Трехпалых листьев, наспех завиты,

Вонзались в облака — и птиц пугливо

Оттуда стаи — будто из воды —

Выныривали, в львиной желтой гриве

Их ожидало Солнце, снизу дымн

От зноя небосвод — все это либо

Есть очищенья огнь, или иных

Обителей необъяснимый выбор.

Сиреневые тени столь длинны,

Что города им не помеха, им бы

Корабль небесный с флагом, где орлы

Того незавоеванного Рима,

Не знавшего ни мира, ни войны.

 

4

Однако же видение прервал

Прекрасный Ангел, что летать не склонен.

В неясном очертании канва

Уже раздвоена, темна, как Леты оникс,

Когда в исчезнувшем созвездии Ал-вар

Лазурью чистой в колокольном звоне

Эпохи светлой славные года

Проступят вновь, поскольку, брате, кроме

Нот ненаписанных, есть вечные всегда,

Их сущность неподвластна сети ловитв,

Поскольку, Высшему Царю хвалу воздав,

Нил в голубом распахнутом хитоне

Египетских жрецов, согласно Ра,

В томлении зеркал, незримо в обе

Впадает времени юдоли, где вода —

Лишь продолженье сна — увы, не боле,

А нить сечения до боли золота,

И дивен Бог на золотом престоле.

 

Андрей КРУЧИНИН. Ленинградка, дом двадцать восемь

Оценка пользователей: / 38
ПлохоОтлично 

Брату с любовью

 

1
Ленинградка, дом двадцать восемь.
«Господи, когда это было?» 
Угол ателье, дельтой плоской 
зеркала меж фокусом нимба 
арки став вдруг, белые грозди 
облаков раздвоенных дымных 
отразил нутром високосным 
навсегда ушедшего Рима.  
И под этим сильным наркозом 
в забытье, свободный отныне, 
уплывёт с улыбкой о том же 
лабрисе идальго севильский.

2
А для ветра окна, похоже, -
устье доантичной свирели, 
что наяд Москвы на заходе 
будят впрок, потом еле-еле 
успокоив, вровень забору 
патоку ночной карамели 
разольют вдоль улиц наскоро, 
подсластив печальное время. 
И оно холодным уколом 
лёгкого крыла Лорелеи  
привкус ливню, мятный немного, 
даст, своими чарами вея. 
А в ответ Элизий проспекта 
средь владений местных назгулов 
капителью призрачной едко 
ухмыльнётся бронзовоскуло. 
3
Естеству едва ли раскола 
любы ариадновы нити 
в перепалке птиц бестолковой, 
исподволь незримое видя, 
«cardo», со смешливым укором 
сумерек, авгур чертит или 
«decumanus» жезлом оконным,
как рукой Рамфиса в «Аиде».
4
Ночь трубою Диззи Гиллеспи
высоко и джазово лавкнет, -
будто нет надёжнее средства, 
чем воспоминанье о давнем. 
Стикс опять поёт по-соседству 
на наречье истины плавном –- 
песни из далёкого детства… 
«Знамени-тые капитаны» -  
ожили, и некуда деться, 
ведь акропль «Динамо» направлен 
пропилеями Ленинградки 
в то пространство, где и подавно, 
гриф гитары вытянут гладкий, 
но, увы, исчезли октавы. 
5
Воздух же, по-прежнему сладкий,
темных улиц властвует табор.
И упасть - напасть - на колени,
взять лицо в пригоршни, вот так бы…
В детстве есть ведь что-то оленье…
Вспомню агнца - вспомню и ладно…
Если слово вдруг отболело
снова от любви, брате, нынче,
значит Дух вознесся над телом –
к Моне Лизе, деве да Винчи.




* лабрис - древнегреческий двусторонний боевой или церемониальный топор

Элизий - в античной мифологии часть загробного мира, где царит вечная весна и где избранные герои проводят дни без печали и забот. Противопоставляется Тартару 

cardo, decumanus: для наблюдения примет авгуры должны были очертить templum (tescum), то есть узкое пространство, с которого должны были производиться наблюдения, и другое, более обширное, на протяжении которого надо было наблюдать приметы.  Один из авгуров своим жезлом мысленно проводил две линии (одну по направлению с севера на юг — cardo, — и другую, перерезывающую первую с востока на запад — decumanus) 

Диззи Гиллеспи - выдающийся джазовый трубач-виртуоз, вокалист, композитор, аранжировщик 

«Клуб знаменитых капитанов»  –  популярный многосерийный радиоспектакль для детей, выходивший в СССР с декабря 1945 года до начала 1980-х годов. Персонажами спектакля были герои популярных приключенческих книг

 

 

Андрей КРУЧИНИН. Намеком на беду

Оценка пользователей: / 36
ПлохоОтлично 

1

 

Намеком  на беду

бульвара — ал

цвет исступленный

средь лавины звуков,

у яблони полупечальный бард,

издалека, по-ангельски

досуха,

мелодии, которую пила

Елена, такт ловя, вслепую,

смутно,

семь струн ветров едва перебирал,

а на запястье тонком, слишком смуглом,

блестел браслет, на нем сквозь мглу овал,

весь в точках дымно-серых перламутра,

был виден лунный, из-под рукава

моста струилась Яуза, как будто

«Порги и Бесс» тихонько напевал

в честь Дебюсси сам Гершвин, и под утро

небес звенел невидимый кимвал.

2

 

Есть обаянье тайное и власть

в метафоре ноги девичьей и усталой.

И миф лугов там напрямую всласть

тек с патокой ночной, как сусло, варом

к владеньям улицы, которой нет, стремясь,

подобно судну флибустьеров, махом

на абордаж берущему, — напасть —

и словно бы писал все это Кафка

из ритуала древнего —  опасн

был в Атлантиде он, а позже арьи

таили в городах его как раз.

 

3

 

Когда же вверх по линии косой

изгибом бедер выполнен до дрожи

его рисунок, и Дали кольцо

поднять Нимврода у реки не сможет,

то, словно крылья, плащ взметнется в синеву,

наскоро обводя наитьем Сальвадора

Садовое кольцо. Я свой билет порву,

и темнота лизнет ступени камень голый.

И алых мандолин клубящаяся плоть

текуча и заведомо кровава.

И вместо пирамид вдруг изнутри лоб в лоб

скрижаль вокзала в полнолунье стала

сто раз одной волной —

и после —

снова сто.

Столица пирамид, белея словно голубь,

расплавит медь тоски,

и все что есть закласть

велит из глубины,

где слова суть бесспорна.

 

4

 

А у вокзала гарь,

автомобильных масл

причудливые пятна,

блюза соло,

бутыли из-под пива,

хлебный квас...

Но Ангелы трубят

здесь в эллинские горны —

и вмиг забыто все…

Всплеск весельный — и лик,

такой любимый лик.

Еще чуть-чуть — подоле

повремени, мой Бог,

у вечности украсть

так и не смог тебя,

а сам себя — у боли.

Садовое кольцо,

опять совсем один,

и синее «Рено»,

что добрая пролетка,

и белое крыло у Ангела…

Кому

несет он миг огня,

скрываясь в дымке легкой?

 

Андрей КРУЧИНИН. Средневековое затишье

Оценка пользователей: / 33
ПлохоОтлично 

Средневековое затишье.
Забвенье есть невольный миг.
В садах китайских кистью пишет
слепой художник. Дама «пик»
по-стариковски неопрятна,
но, по Матфею, где-то страсть,
условной связью, безвозвратно,
как вензель, к зеркалу вилась.
Там оплавь нервного заката
во избежание свечи
с разбитым диском циферблата
смешалась, и всю ночь «молчи»
мне кто-то шепчет в полумраке,
стены ломая белый гипс,
его расплывчатые знаки,
а в профиль — вылитый Улисс.
В подвал стекающие реки
по ризам убранных квартир.
Вниз головой нелепо встретим
тепло тех рек, где мы храним
свои нехитрые истоки
при свете неземного дня,
органно-вылитые строки,
портреты Баха. Ноты для
предзвездной странной партитуры
в запретных греческих словах.
Печальные сойдут амуры
на бронзу черную ствола.

 

Андрей КРУЧИНИН. Диалектика дуальности

Оценка пользователей: / 34
ПлохоОтлично 

 

Философская притча в стихах

 

В двух половинах одного предмета,

как тетива, вдруг третия забилась —

стрела, став птицей, пойманной при этом

потоком ветра, отдана на милость

той паутине летнего созвездья,

в прожилках долгих бледной синевы,

где давние, забытые известья

грядущих снов — заведомая быль.

И в зеркалах агатовых пылая,

знаменьями влекомы наугад —

то к исполинам с мощными телами,

то к замку, что рубинами богат…

Там на столах фиалы, в них — амрита,

сзывая стать бессмертными, как раньше.

Но навий сок, в чертогах сих разлитый, —

знак неприметный. И невесты платье

на деве. И февраль — вполоборота

(как будто есть отдельная стезя?).

Зимою предначертана охота,

наперевес стеньгой плота блестя, —

копье поступка — бронзой постамента —

в семь кладезей — в семь вечных городов —

войдет, как входит пуповины лента,

когда предел явления готов.

В той музыке — возникновенье плоти

и звезд паденье — будто бы во всю

вселенной глубину, где Логос против

безмолвья облаков и ветер юн.

Ему всегда доступны те пороги,

что, прописью, издалека летя,

сулят дома, чьи кровли так пологи,

а окон цвет так безнадежно рдян.

Где тени в глотках затаили ужас,

природа их — наитие конца,

тропа обыкновенно кверху уже,

и Марсу там не суждено блистать.

 

***

 

Дремотноглазы летописцы. Властны

и всадники, ревнители услад, —

у времени крадут понятье «сразу»…

Но стрелка, словно лезвие, остра.

И рассекая плоть скрижалью с силой,

удвоенной накалом темным лада,

с шаманским упоеньем колотила

та стрелка в циферблат секундой. Падок

издалека необъяснимой мысли

тот тремор необычный к свойствам сети,

а тени в ней на выдохе повисли,

условие для будущего метя,

и плавно, словно пойманные рыбы

из стороны одной к другой качаясь, —

они, подобно волку, низко выли —

вполуха им внимал слепой хозяин.

Приметы их в телах, в мельканье света,

в вещах, в предметах, где-то поперек,

они всё поглощают незаметно,

в них сумеречный неземной намек

на зеркала, поскольку там — загадка

для тех, кто жив, — ответ для тех, кто мертв,

и приворотным зельем пахнет сладко,

и оттиск февраля июлем стерт,

где в промежутке, как набег внезапный,

метаморфоза сна и бытия,

не все имеет аромат, но запах

в реальности, увы, не потерять.

 

***

 

Как вретище, протянутые узы

от сути до узилищ октября,

не так давно порхали праздно музы,

и из бемолей выделялась — ля.

Но горизонт, меняя направленья

по ритуальным замыслам немногих,

изогнут в месте, где следы оленьи —

начало неизведанной дороги.

И в круглом ее знаке — алфавиты,

как уличные женщины играя

тугими бедрами, гербы их виты,

и в каждом завитке таится Каин.

Узором заколдованным, чуть красным,

подобно ткани, лунной и прозрачной,

материи — изысканной, атласной,

которую всегда для свадьбы златит

Несомый* пуще белого потока

по линии, столь зыбкой, неприметной,

волны девятой музыкой потопа,

Исполненный * прощанья, тихим ветром

в сна перекресток снова занесенный,

как на распробу дальнему пространству,

Феллини наспех выбранным актером,

подобно горизонту, распластаться

даст и луне уже на третьей сцене,

всегда сокрытой от людей нестойких, —

обряд безмолвья здесь один и ценен,

дух с плотью не в ладах от слов, поскольку

в словах есть ложь — известно — в изреченных.

Им укорот — высокий пламень гимна,

а имя — словно утлая лодчонка,

которую гребец едва покинул,

а сам, ища спасительного брода,

глухонемой от звездного сиянья,

утратив все надежды на свободу,

вдруг обретет внутри иное знанье…

Оно, как пыль веков, невыразимо,

лишь ощутимо трудностью дыханья,

всецело отдаваясь лёту с силой,

наитием исподволь, вверх по краю

небытия, в слепую камарилью

небесную навылет проникая,

огнепоклонную прекрасную Севилью,

расцвеченную красками Китая,

закарнавалит — окрест — лица, лица,

и все вокруг напоминает стражу,

на небе одинокий звездный Мицар,

и от крыла просвет Луною смазан.

А в храмах — благодать молитв и ладан

отверсты Небеса, даруя верным

ту ипостась по ризам чистым, хладным,

храня святую тайны многомерность,

стремят свою божественную сущность,

неся в Причастье таинство спасенья,

и если свет молитвы в сердце пущен,

отступят зов ночей и тлен осенний.

* Несомый, Исполненный — Ангел подлинного

лада. — Прим. автора.

 

Андрей КРУЧИНИН. Эпистема отражений

Оценка пользователей: / 46
ПлохоОтлично 

Николаю Потапенкову

1

 

Высь. С облаками зеркала

едины в ней. А плоть – как будто

переплетеньем добела

двух отражений, что на убыль

идя лоб в лоб (ведь цель одна),

исчезнет сразу до полудня.

И плод холодного нутра

холодной синевой обуглен,

вдруг, заклубившись до утра,

проступит очертаньем блудным

нагой Лилит, и внутрь влекла

(где влажных листьев поцелуи

касались бледных губ окна

с эльфийским трепетом косули)

тень Велимира, что легла

на город, блещущий в июле

очами звёздного орла.

 

2

 

Кафе, бегущие огни

изгиб на платье итальянском

воспламенили, и вполне

все линии видны на ярком

свету – похоже, тайну нег

изящный и хмельной ваятель

сквозь зеркала дал тем, кто нем.

Ах, если б только не бояться,

когда двойник твой слишком темн.

А впрочем, у зеркал во взгляде

переросло сиянье тел

в страсть непонятную к Наяде

и к рыбьей чешуе. Но сер,

хоть и по-своему наряден,

перенесенный из газет

иль из иной – зеркальной – глади

из камня высеченный стерх…

 

3

 

И кое-как, уже невнятно,

угадывалось лиц вдали

иное выраженье. Вряд ли

их для портрета б взял Дали.

«Аптекарь, нет, не нужно яда!»,

поскольку спирт уже налит.

О, сциллы, сколько же вас рядом

в миг одиночества харибд.

 

Андрей КРУЧИНИН. Алтуфьевский речитатив

Оценка пользователей: / 39
ПлохоОтлично 

 

Ивану Голубничему


Мне хочется верить, что черные наши бушлаты

Дадут нам возможность сегодня увидеть восход.

В. Высоцкий

1

 

От бедовой неволи своих городов,

песнь о чёрных бушлатах твердя наизусть,

в клокотание волн под сюиту ветров

уходили мальчишки – неведомый путь

им звездою холодной, но всё же светло –

пусть резня абордажная до смерти, пусть.

Ведь от дыма горящих столбами валов

есть убежище верное – тихая грусть.

 

2

 

Глухо воя, сирены идущих ко дну

расцарапали воздух –

надрывная песнь

кораблей. Напоследок еще бы одну.

Только поздно уж в Китеж.

А впрочем, Бог весть…

В чёрно-белой юдоли закат на потом,

и порою так сладко дожить до зари,

ибо в скрипе окна еле слышное «…товсь!» –

неизменный сигнал для короткого «пли».

 

3

 

Каясь, пели про парус. И эту мольбу

тёплый ветер морской, завязав в узелок,

от невидимых крыльев внезапно набух

и сиянием ангельски-светлым облёк.

Заблистав серебром, корабельная цепь

от луны, что в созвездии Девы нова,

загремела. А если по небу лететь

кораблю, то уже бесполезны слова.

 

4

 

С переливами долгими тонких огней

оплеть алая, словно змеясь на лету,

ускользала куда-то – обратно вовне,

распахнув подмосковной земли наготу.

И менялись правители – вор на воре.

И, как прежде, повсюду гудела молва.

А поэты, смеясь,

снова прятались в смерть.

И крестами светили во тьме купола.

 

5

 

И бульваров конверты багряным листом,

шелестя на исходе такой кутерьмы,

обрывались опять на восток, на восток…

в золотом одеянье реки Колымы.

И небесный корабль причалил бортом

к облаковой, чуть пляшущей, пристани – так,

чтобы проще им было подняться потом

по светящейся лестнице Ангелам в такт.

 

Андрей КРУЧИНИН. Заоконь

Оценка пользователей: / 38
ПлохоОтлично 

 

Вдаль закат из-за домов соседних,

тёмной кровью залив кровли плаху,

багряницей всё окрест оденет.

Вымысел осенний – нынче вправду.

На столе массандровский портвейн,

пачка «Беломора», хлеб да спички.

Вновь в обнимку, и опять не с теми

(ну, какая разница!?). «Налить бы!»

Выпив всю бутылку без остатка,

с папиросы дымом тёмно-синим,

по московским улицам шататься

вслед за девой с профилем Аксиньи.

Спьяну целовать любовно розы,

словно это губы Нефертити,

в облаках далёких и холодных

навсегда от счастья заблудиться…

 

Только ни вина нет, и ни девы,

за окном – проклятьем электричка,

да бутон жасмина бледно-белый,

словно скомканный халат больничный.

 

Андрей КРУЧИНИН. Июльская рапсодия

Оценка пользователей: / 36
ПлохоОтлично 

 

 

В темницах захолустных городов,

где окна в виде стремени – навылет,

стены, стекая мглою, полотно

окаменеет вдруг плитой могильной.

Едино всех конвойных ремесло,

а за спиной уж затекли ладони –

кому-то нынче снова повезло.

А про себя подумаешь: «Доколе»?

Тревогой забытья сквозные сны:

в них пепел замков, некогда любимых,

ячменный кофе все-таки остыл,

и лампы свет сиренев вполовину

подобья бабочки лимонной, что с простым

расцветом, отражаясь вверх картинно,

никак не выпорхнет навстречу, ибо мним

балет зеркал во тьме – она ж не в силах

взлететь оттуда в поисках цветка,

и пламенем охваченные крылья

пылают…  Бесконечно далека

июлем обожжённая Севилья.

 

Андрей КРУЧИНИН. Семь третьих ключей

Оценка пользователей: / 38
ПлохоОтлично 

 

(из Павича)

Солнце

Вздохи, подобные ветру, и с ветром по свету бродят,

Слезы стекают в море, ибо слезы — вода.

Открой мне, женщина, тайну: если любовь уходит, —

Не знаешь ли ты, куда?

Густаво А. Беккер

 

 

 

 

В понедельник премьера

спектакля, где пьеса без слов,

где два мима бессменных

(им чуждо различье полов),

так по-барски надменно,

с улыбкой, валетом Таро

вслед крылам Мельпомены

несмело взмахнут – повезло.

В бледно-медных оплетьях

химеры песочных часов –

они вечные дети

с наивным ответом: «А то!»

Полумесяца светел

с начесом блесны золотой

отблеск брошенной сети,

как снятое феей пальто.

И повсюду соседи,

повсюду, повсюду – восток.

А в стволе уж последней

обоймы патрон холостой.

Здесь узилищ засилье –

увы, не до прежних красот.

В хрустале темно-синий

букет васильковый засох.

Солнце лета и солнце зимы

никогда, никогда

не зайдет на востоке,

где слёзы и море – вода.

 

Андрей КРУЧИНИН. Воплощение или Роланд в Москве

Оценка пользователей: / 36
ПлохоОтлично 

 

Подражание В. Хлебникову

 

 

Золотоплёсо, не вполнакала, заогневела

зари огница – звезда Аль-Сафи –

и заалела, и в зеро зева пламенноока

упала следом гостинья, кстати,

иной природы, чей век короткий

давно под стать всем разликованьям.

И лют апломбом в Исиды локон

свивая платья, Эола сотый

мотив, заоконь

тепля удачу, рекою в оба

своих чертога впадала, значит,

тьма обаково-медна, галантен,

иззябнув, Роланд, доселе благий.

 

Андрей КРУЧИНИН. Песнь лунных колёс

Оценка пользователей: / 31
ПлохоОтлично 

Подражание В. Хлебникову


Углом полудня, заломом лунным,

бубново-губо, закатом втуне,

весь в золотинках, заколосился

мак семицветный, и лоб воловий

у изголовья белеет, либо весна калигул,

из разнотравья с медовой сладью

отлихорадив, забилась лихо, засиневела

востоком ради небесноликих.

В снегу малинов иконок складень.

И соловьинно-зеркально прядя,

крыло закинул, ангеломладен,

певун исстари заветных свадеб,

но имя смыто волною, брате,

полынно-знойной, вспенённой сзади

утёса стана, что нынче златит

иную реку, где дно из ссадин

той Атлантиды небесных впадин.

 

Андрей КРУЧИНИН. Москва

Оценка пользователей: / 31
ПлохоОтлично 

 

Кружева топкие бледной лазури.

Милоть тумана – залог совпадений.

Отмель бульвара надежна, и в сумме –

эхо заокони. Экая темень –

издали Стикс! Лебединно тоскуя,

выведя белую ослепь метели,

флейта Эола во вьюги Везувий

впишет крыла очертанье – затем ли,

чтоб заалели фески на судьях?

Замысла тайна в окне еле-еле

светится лунно, и намертво сумрак

вечности крест на столицу наденет.

 

Коктебель – Москва

 

Андрей КРУЧИНИН. Подземка

Оценка пользователей: / 32
ПлохоОтлично 

 

Вагона выговор этрусский,

элизиум теней – безлюдье…

Из-под пальто алела блузка

блесной полуденной безлюбо

и с чёрно-белым цветом, вусмерть,

изнанки вензеля Колумба

сплелась вдруг, и невольно узким,

агатовым, на взгляд холодным,

крылом Сивиллы с долгим хрустом

купель забытого Сварога,

вплавь по вагону тьмою сусло

волны той вспененной, короткой,

и от дыханья её пусто

внутри, а вслед – Харона лодка,

под пенье альта и Карузо,

причалит к берегу неловко.

 

Коктебель

 
Облака тегов